English

Андрей Владимирович Головнёв

Член-корреспондент РАН, доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института истории и археологии УрО РАН. Директор Этнографического бюро. Главный редактор научного журнала «Уральский исторический вестник». Президент Российского фестиваля антропологических фильмов и Кочующего северного кинофестиваля.

Антрополог, кинорежиссер, автор книг и фильмов о народах и культурах Севера Евразии. В числе двухсот научных публикаций монографии: «Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров» (Екатеринбург, 1995), Siberian Survival: Nenets and Their Story (New York, 1999, with G. Osherenko), «Кочевники тундры: ненцы и их фольклор» (Екатеринбург, 2004), «Антропология движения» (Екатеринбург, 2009).

Избранная фильмография
Боги Ямала (1992). Лауреат международного фестиваля, посвященного коренным народам (Москва, 1993); Премия им. Андриеса Слапиньша, Смитсониевский Институт (США, 1994)
Дорога Татвы (1992)
Легенда о сихиртя (1993). Фестиваль «Белые пятна истории Сибири» (Тюмень, 1994).
Призы за лучшую операторскую работу и звукомонтаж
Чертово озеро (1994)
Хадампэ (1994). Победитель Международного фестиваля–биеннале в Красноярске (1995).
На другом берегу (1995)
Путь к святилищу (1997). Гран-при I Российского Фестиваля Антропологических Фильмов (Салехард, 1998)
Пегтымель (2000). Гран-при II Российского Фестиваля Антропологических Фильмов (Салехард, 2000)
Почтовая лошадь (2008)

E-mail: andrei_golovnev@bk.ru

 

Сценарий в антропологии движения

В науке чувство отстает от разума, в искусстве разум едва поспевает за чувством. Гонка эта как будто бессмысленна, но в ней и рождаются смыслы. Наука стремится «образумить» действительность, обуздать хаос и бег событий, для чего ей приходится всякий раз останавливать реальность и анализировать ее статичный слепок. Искусство тоже ловит мгновения, но выбирает из них те, что несут в себе незавершенность и многозначность, те, что скорее будоражат, чем умиротворяют. Наука ищет равновесия, искусство — крена; и в чередовании статики и динамики, толчках разума и чувства виден пульс обыденности. Антропология движения не выбирает между динамикой и статикой, а принимает их сочетание как течение и естество жизни.

Люди искусства и науки, каждый на свой лад, вселяют в наблюдаемую действительность собственные мотивации и предпочтения. Один и тот же эпизод истории наполняется в передаче ученого гегелевским развитием или постструктуралистским дискурсом, в исполнении художника — шекспировской страстью или голливудской драмой. Антропология движения стремится избежать и того и другого, отыскивая точку (вернее ход) зрения персонажа в определенных обстоятельствах (неолитического Байкала, средневекового Базеля, современного Бали) и персонифицированном мотиве–действии.

 В отличие от археологических древностей, обозначающих лишь контуры движения, письменные источники позволяют восстановить сценарии реальных событий с участием конкретных персонажей. Для антропологии ценны их индивидуальные позиции и предпочтения, ситуативные реакции и решения. Их глазами можно попытаться разглядеть внутреннюю связь событий, их сюжетную схему (scenario). Действующему лицу сюжетная схема видится иначе, чем стороннему наблюдателю, в том числе историку.

Вечный вопрос, насколько научная история соответствует реальной, решается в антропологии движения путем воссоздания схем деятельности и сценариев событий. Там, где обнаруживаются археологические или исторические фрагменты событий, возможна реконструкция общих схем; где есть персональная судьба, допустимо восстановление сценария. Для сценария необходимо сближение авторского Я с персонажем, чьи действия и интересы отражены в исторической хронике или устной традиции. Выявив схему мотива-действия героя-гида, исследователю остается вжиться в нее по рецепту антрополога Б. Малиновского (влезть в шкуру туземца) или режиссера К. Станиславского (отыскать общие точки сопереживания) и наблюдать за происходящим глазами гида, соучаствовать вместе с ним в текущих событиях, ощущая его страхи, побуждения, ответственность. Цель ментального перехода историка на позиции персонажа-гида состоит в выявлении конкретных ситуативных мотиваций взамен распространенного в оценочных суждениях обращения к так называемым вечным ценностям, критериям прогресса или абсолютному разуму. Походы викингов следует толковать по-викингски, завоевания монголов — по-монгольски.

Ремесло историка — монтаж фактов (текстов), подобный монтажу кадров в кинематографе. Как в кино монтажом одних и тех же кадров можно достичь совершенно разных настроений (эффект Кулешова), так и в истории факты по воле историка могут сложиться трагично или комично. В этом смысле никакая методология не заменит персональной ответственности исследователя за документальность (реальность) воссоздаваемой картины. В числе удобных технологий можно назвать максимально полный план (текст), передающий событие с его атмосферой и второстепенными, на первый взгляд, деталями. Особенно важны факты-события — «движущиеся факты», в которых видна последовательность, взаимная обусловленность. В визуальных текстах, помимо объективных (попавших в объектив) фактов, есть то, что осталось за кадром — неснятое, не вошедшее в фильм. Эта «необъективная» реальность, оставаясь скрытой от глаз, отзывается в сценарии, чувствуется глубинным фоном в поступках героев, озвучивается закадровым голосом. В исследовании это полотно может быть передано не детальной реконструкцией, а условной «геометрией толкования», указывающей на предполагаемые обстоятельства и действия.

Самым значимым и трудноуловимым моментом является переход от статики к динамике, мгновение принятия решения, толчок от мотива к действию. Этот миг представляет собой величайшее таинство истории, и если запечатлевается, то как статичный стоп-кадр, а не импульс или ускорение. Историки всегда видели свою задачу в объяснении поворотных событий как случайности или закономерности, пытались уловить в них веление времени или вселить собственную логику. Феноменология мгновения, будучи своего рода гуманитарной «нанотехнологией», может коренным образом изменить восприятие истории и «очеловечить» ее, делая упор на жизненную мотивацию поступков и событий. Впрочем, макро-рассмотрение побуждений человека обычно выявляет не элементарную связку «мотив-действие», а сложный узел мотиваций, нити которых ведут к предковым инстинктам, персональным предпочтениям и метатекстам, вроде религий и идеологий.

Антропология движения избегает расстановки приоритетов между языком и речью, всеобщим кодом и обыденностью, субъектом и метасхемой, преследуя единственную цель — выявление реальных связей между мотивами и действиями. Если ноги и руки движутся по воле головы, а действия направляются намерениями, то история может читаться в сопоставлении двух схем — мотивационной и деятельностной. Эти схемы различаются как цель (не всегда явная) и шаг к ее достижению (не всегда верный); в них обнаруживаются несоответствия и прямые расхождения, вызванные обычной для жизненных ситуаций «кривизной путей» и амбивалентностью влечений. Однако именно притяжением действия к мотивации генерируется движение, образующее событийную ткань истории. Любой факт — исторический (письменное свидетельство), археологический (ископаемое свидетельство) или этнографический (наблюдаемое свидетельство) — располагается в антропологическом пространстве и приобретает персонально-социально ориентированные связи. Цепочки взаимосвязанных фактов позволяют различить контуры феноменов — мотивационно-деятельностных схем.

В зависимости от избранного угла зрения динамика и статика поворачиваются разными гранями: в эволюционистском ключе как изменчивость и консерватизм, в антропогеографическом — как миграционизм и автохтонизм. В социологии понятие социальной мобильности позволяет наблюдать изменение общественного положения, перемещение по вертикали (вверх и вниз по социальной лестнице) или горизонтали общественной структуры. В политологии «движение» обозначает различные явления от общественных союзов до революций, в демографии — перемещение, изменение численности и структуры населения, в социолингвистике — когнитивные оттенки коммуникации в различных языковых ситуациях, в географии времени лундской школы — «хореографию» (схему перемещений) людей в повседневности, в антропологии тела —жесты и стили поведения, в искусствоведении — ключевой критерий эстетики и эмоционального самовыражения. Во многих случаях движение скорее учитывается, чем исследуется, что связано с его восприятием как всеобщей данности, а также ограниченными возможностями его словесного описания. Возможно, ресурсы развивающейся визуальной культуры и одноименной антропологии, наряду с освежением словесно-текстовых практик, дадут ключ к объемному и живому восприятию и толкованию движения.

В визуальной передаче движение приобретает облик, заданный художником, с его представлениями о позах, жестах, пространстве. Часто по рисункам, как и по текстовым описаниям, можно судить о движении эпохи изобразителя, а не изображаемого. В киноработах создаются образы с мотивациями–решениями–действиями, далекими от исторической и антропологической реальности. Сценарий в антропологическом кино, как и в антропологии движения, предполагает научно-художественное вживание, сопереживание и отображение персонажей и событий. В качестве своего рода визуальной энциклопедии многообразия динамики и статики в истории человечества целесообразен запуск проекта «Атлас движения», в котором средствами кинематографии, фотографии, живописи, 3D графики, картографии воссоздаются и передаются схемы и сценарии жизнедеятельности в их многообразии от жеста и мимики до миграции и виртуальной коммуникации.

 
© 2008 «Этнографическое бюро»


Сайт разработан в 2008 г. компанией «СофтМажор»

Уральский федеральный университет Институт этнологии и антропологии
им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН
Films from the Far North