English

Светлана Ивановна Быкова

Выпускница исторического факультета Уральского государственного университета им. А. М. Горького (УрГУ, Екатеринбург). После обучения в аспирантуре УрГУ защитила диссертацию на тему «Политические представления советских людей в 1930-е годы (на материалах Уральского региона)».

Кандидат исторических наук, доцент кафедры регионоведения России и стран СНГ факультета международных отношений УрГУ.

Автор 40 научных публикаций, соавтор учебного пособия для студентов исторических факультетов «История Урала с середины ХIХ века до нашего времени» (Екатеринбург, 2003), учебника для 10–11 классов «История Урала с древнейших времен до наших дней» (Екатеринбург, 2003).

Исследовательская работа «Между прошлым и будущим: повседневность 1930-х годов в интерпретации современников» стала лауреатом V Международного конкурса индивидуальных научных проектов «Российские общественные науки: новые перспективы» (1999). Индивидуальный исследовательский проект «Массовые репрессии в СССР в 1930-е годы как государственная политика и форма социального насилия» был назван лучшим в конкурсе, проводившимся Фондом Карнеги (2006). В 2008 г. — участник международного проекта «Советская память (память, традиции и идентичность, 1917–1991)».

E-mail: sibykova@mail.ru

К вопросу об эвристических возможностях визуальных исследований советской политической культуры в 1930-е годы

Анализ различных аспектов взаимодействия власти, искусства и сознания людей в 1930-е гг. показал, что архаические культурные практики оказываются главным инструментом в формировании морально-психологической атмосферы советского общества с помощью визуальных средств. Наиболее яркими свидетельствами данной тенденции стали сакрализация изображений политических лидеров, анимизм и антропоморфизм[1] и феномен Фотокультуры-II[2].

С «особым вниманием» властные структуры и НКВД относились к памяти о репрессированных политических деятелях. Центральный комитет ВКП(б) и СНК СССР после открытых процессов принимали решения о переименовании городов, промышленных предприятий, улиц и площадей, которые ранее были названы в честь лидеров, «не оправдавших доверие партии и советского народа».[3] 20 февраля 1935 г. ЦК ВКП(б) было разослано закрытое письмо о необходимости пресекать возможные попытки под видом «документального» изучения истории партии популяризировать идеи и программы «оппозиционных групп».

В это же время на места направляются циркуляры об изъятии из библиотек и магазинов «контрреволюционной троцкистско-зиновьевской литературы» (книги, листовки, хрестоматии под редакцией осужденных деятелей, диапозитивы, плакаты и открытки с их изображениями, портреты). Распоряжением директора ИМЭЛ сочинения Л. Троцкого, Г. Зиновьева, Н. Бухарина, А. Рыкова и других известных руководителей были переданы в особые фонды, которыми могли заведовать лишь «засекреченные работники».[4]

Советские граждане должны были не только поддерживать единодушным голосованием осуждение на смерть бывших политических лидеров, но и ликвидировать их портреты, книги, сборники статей. Школьники были обязаны заклеивать в учебниках истории изображения лидеров, признанных политическими преступниками.[5] Даже подписи «врагов народа» Г. Сокольникова и Н. Брюханова, имевшиеся на многих облигациях долгосрочных государственных займов, должны были закрашиваться черной краской.[6] Групповые фотоснимки, на которых был запечатлен В. И. Ленин среди делегатов съездов и конференций, на различных собраниях, митингах, парадах, подвергались «редактированию»: либо публиковались выпечатки его портретов (без соратников и товарищей, обвиненных в 1930-е гг.), либо изображения репрессированных «пролетарских вождей» тщательно ретушировались.[7]

Единственным разрешенным и одобряемым способом изображения «врагов народа» стала карикатура. На многих плакатах деятели «ленинской гвардии», объявленные контрреволюционерами и диверсантами, наделены чертами, имеющими отношение не к политическим, а скорее, к биологическим аргументам. В частности, наиболее распространенным был образ змеи и хамелеона («гадины»).[8] Такая стилизация должна была вызывать совершенно определенные ассоциации угрозы и опасности, которые представляли эти люди для советского общества.

В советской прессе сформировался стереотип освещения политических процессов: как правило, в газетах и журналах при избыточной абсурдной вербальной информации отсутствовали фотографии знаменитых обвиняемых.[9] Вероятно, И. Сталин опасался, что реалистические репортажи из зала суда могут вызвать ненужные чувства. Например, второй секретарь посольства США Дж. Ф. Кеннан, присутствовавший на одном из московских процессов, написал о невозможности забыть вид «этих бледных, обреченных людей, стоящих и бормочущих свои абсурдные признания в тщетной надежде спасти себя или, возможно, членов своих семей».[10] Следует предположить, что из НКВД И. Сталину сообщали о противоречивости мнений, высказываемых советскими людьми по поводу московских процессов. В частности, обсуждая причины привлечения к судебной ответственности известных всей стране лидеров, некоторые из граждан не сомневались, что И. Сталин и его ближайшие сторонники желают ликвидировать политических соперников. [11]

Более того, репрессии против известных политических деятелей актуализировали архаические представления о «народных заступниках». В агентурных донесениях и сводках НКВД по Уральской области отмечались разговоры о том, что Л. Троцкий, Н. Бухарин, М. Тухачевский и другие руководители, преследуемые И. Сталиным, боролись за интересы рабочего класса, хотели улучшить жизнь трудящихся.[12] Такие представления были распространены и в других регионах Советского Союза. Например, житель Горьковской области С. И. Лапшин в апреле 1938 г. открыто заявил на собрании: «Люди, которых расстреливают в Москве, это наши люди…за нас и погибли».[13] Выражая сочувствие жертвам И. Сталина, многие надеялись, что «все равно всех не пересадят: этих расстреляют, другие на их месте за правду будут стоять».[14]

Именно по этой причине органы НКВД активно реагировали на сведения о сохранении портретов и трудов репрессированных политических деятелей. Аресты начались уже в январе 1935 года. В Свердловске по одному из таких «портретных дел» были привлечены к ответственности студенты Горного института. В протоколе обыска, написанном карандашом, указывалось об изъятии четырех портретов ¾ Л. Каменева, Г. Зиновьева, Л. Троцкого, Х. Раковского. В качестве вещественных доказательств студентам во время следствия был предъявлены двадцать портретов из набора «Вожди революции». Арестованные утверждали, что они не знали о наличии этих портретов. Очевидно, что следователи пытались доказать обоснованность подозрения, привлекая показания свидетелей и не обращая внимания на то, что среди изъятых документов имелась работа И. Сталина «Вопросы ленинизма», а также стихи одного из студентов, посвященные смерти С. М. Кирова и свидетельствующие о лояльном отношении к этому лидеру и одобряющие наказание «врагов».[15]

Особую бдительность проявляли «сознательные советские граждане» и сотрудники НКВД к деятельности издательств и типографий. В августе журнал ЦК ВКП (б) «Большевик» поместил специальную статью-руководство по борьбе с «методами вражеской работы в печати». Автор статьи предупреждал всех сотрудников редакций и типографий, что объяснение опечаток неопытностью корректора или наборщика является заблуждением. Кроме того, в тексте не забыт визуальный аспект «врагоискательства»: «Нам известны факты, когда вражья рука в обыкновенный снимок ловко и тонко врисовывала портреты врагов народа, которые становятся отчетливо видными, если газету и снимок рассматривать со всех сторон». В результате кампании «печатной бдительности» многие талантливые журналисты, корректоры и работники типографий были репрессированы; иногда готовые к продаже тиражи уничтожали или переделывали.[16]

Шестнадцатилетний М. Шангин, после окончания школы (по протекции знакомой) получивший должность заведующего отделом писем в районной газете «Сталинский путь» и арестованный в июле 1937 г., вспоминал, что среди «великих грехов», названных следователями, значилось «умышленное хранение в подвале редакции клише с портретами “врагов”» ¾ бывших первых секретарей областных комитетов ВКП(б) И. Д. Кабакова (Свердловск), К. В. Рындина (Челябинск) и бывшего наркома связи А. И. Рыкова. М. Шангин и его коллеги по редакции пытались доказать, что клише принадлежат типографии, что в течение многих лет их никто не перебирал, и поэтому не было известно об имеющихся там «контрреволюционных» клише. Однако следователи с доверием относились только к словам доносчика, поэтому обвиняемые получили приговор по 58-й статье.[17]

С особенным вниманием сотрудники НКВД относились к поведению и бумагам тех, кто ранее состоял в партиях эсеров и меньшевиков, поддерживал оппозиционные группы в предыдущие годы. В их личных архивах имелись «компрометирующие» фотографии. Так, портрет Л. Троцкого, изъятый при обыске квартиры А. Н. Козьманова, заведующего механической мастерской (Свердловск), стал дополнительным аргументом для обвинения в контрреволюционных настроениях[18]; портрет А. Рыкова, обнаруженный при обыске, являлся одной из главных улик для осуждения П. А. Крысина — завхоза транспортной артели (Нижняя Салда) на 10 лет.[19]

В 1937 г. был арестован за «уничтожение политической литературы, издевательство над портретами вождей партии и советского государства, продажу открыток с изображением врагов народа» П. И. Немешаев, управляющий торговым отделением г. Полевского. Следователи, описывая происходившие события, утверждали, что арестованный разорвал портреты М. Горького и А. Вышинского, висевшие на стенах склада, что по его распоряжению были изъяты из продажи брошюры с работой И. Сталина «Шесть условий» (561 шт.) и, напротив, сохранены для распространения среди населения открытки с портретами Л. Каменева, Г. Зиновьева и других троцкистов (вопреки решениям февральского Пленума ЦК ВКП(б)). Арестованный не соглашался с обвинениями, категорически отрицал показания свидетелей и написал несколько заявлений в Спецколлегию Областного суда, указывая на допущенные следователями нарушения уголовно-процессуального кодекса и требуя объективности. Поединок между арестованным и репрессивными органами продолжался два года. Несмотря на давление следователей, П. И. Немешаев не признал своей вины и был оправдан Верховным Судом СССР в 1939 году.[20]

А. Г. Кольцов, технический редактор «Радиоиздата» (Сызрань), был арестован в декабре 1937 года. Кроме дневника и писем, ставших основой обвинения в антисоветской агитации, к делу были приобщены фотографии Л. Троцкого и вырезки из газет с его изображением. Несомненно, помимо фото особое внимание следователей привлекли стихи о руководителях партии и советского правительства. В одном из стихотворений автор сравнивал «гордого Льва» и «цекистского лживого “мага”».[21] Г. Л. Баранцев, член партии с июня 1917 г., много лет прослуживший на ответственных военно-политических должностях, с 1926 г. преподававший в Военной академии им. Фрунзе, был уличен в том, что на лекциях использовал наглядное пособие с портретом Л. Троцкого. В 1935 г. ему сделали выговор, а через три года он был уволен, как и многие другие «троцкисты».[22]

Не менее жестокими были наказания за сохранение фотографий родственников или знакомых, осужденных по политическим статьям. Например, основным «доказательством виновности» военного комиссара Д. Плау был фотопортрет расстрелянного в июне 1937 г. бывшего командира корпуса В. М. Примакова с его личной подписью. Этого оказалось достаточно, чтобы прокурор дал санкцию на арест военкома.[23] По этой причине многие старались прятать фотографии, либо уничтожать их, так как они могли стать компрометирующими свидетельствами «связи с врагами народа». Кроме того, сотрудники НКВД часто использовали фото как главные улики при обвинении, называя всех изображенных на снимке членами контрреволюционной или шпионской организации.[24]

Даже краткий экскурс в историю одного из аспектов советской визуальности 1930-х гг. позволяет представить уникальную ситуацию взаимодействия и противостояния власти и народа. Многие из современников И. Сталина по неграмотности, наивности, неосведомленности или по причине превратно понимаемого долга считали возможным принимать активное участие в разоблачении и осуждении «врагов народа». Такие люди с энтузиазмом голосовали за смертную казнь «вредителей и предателей» и исключение их из истории. Однако некоторые из свидетелей трагических событий по-иному относились к репрессированным ¾ они оказывали сопротивление власти, стремившейся уничтожить память об обвиненных. Размышляя о причинах происходящего и осознавая чрезмерную жестокость наказания, многие современники сохраняли портреты репрессированных, их сочинения и письма. Однако трагедия состояла в том, что в некоторых случаях вместе с уникальными документами исчезали и их владельцы...



[1] Паперный В. Культура Два. М., 1996. С. 193, 205.

[2] Сарторти Р. Фотокультура II, или «верное видение» // Советская власть и медиа: Сб. статей. СПб, 2006. С. 145–163.

[3] Паперный В. Указ. соч. С. 186.

[4] Власть и оппозиция. Российский политический процесс ХХ столетия. М., 1995.

[5] Туровская М. Легко на сердце, или Kraft durch Freude // Советская власть и медиа: Сб. статей. СПб, 2006. С. 251.

[6] Соколов А. С. Российские займы 20-х годов: замыслы и реальность // Сталин. Сталинизм. Советское общество. М., 2000. С. 73.

[7] Без ретуши: Страницы советской истории в фотографиях, документах, воспоминаниях. Т. 1. Л., 1991. С. 100–101; Кинг Д. Пропавшие комиссары. Фальсификация фотографий и произведений искусства в сталинскую эпоху. М., 2005. С. 46, 49, 53, и др.

[8] Баберовски Й. Красный террор: История сталинизма. М., 2007. С. 115, 142, 175–176; Без ретуши: Страницы советской истории в фотографиях, документах, воспоминаниях. Л., 1991. Т. 1. С. 213; Т.2. С. 25, 35, 64.

[9] Туровская М. Указ. соч. С. 251.

[10] «Второй московский процесс» в оценках американских дипломатов: спор юриспруденции и гуманизма // Американский ежегодник. М., 2001. С. 228.

[11] ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 36399. Л. 9; Д. 22750. Л. 13; Д. 20880. Л. 45; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 61. Л. 9, 96, 102.

[12] РГАСПИ. Ф . 17. Оп. 71. Д. 61. Л. 99; ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д.  20879. Л. 25; Д. 20097. Л. 1.

[13] ГАРФ. Ф. 235. Оп. 141. Д. 2128. Л. 35.

[14] ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 36399. Л. 8.об.

[15] ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 8024. Л. 24, 109, 247.

[16] Хлевнюк О. В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992. С. 168.

[17] Завещание. Свердловск, 1989. С. 199.

[18] ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 20260. Т. 3. Л. 111.

[19] ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 38819. Л. 13, 32.

[20] ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 4893.

[21] Токарев С. В. Повседневная жизнь провинции в период обсуждения, принятия и реализации Конституции 1936 года. Курск, 2002. С. 33.

[22] Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937-1938. М., 1998. С. 85–86.

[23]  Там же. С. 92.

[24] Дзюбинский Л. И., Дзюбинская З. П. Свет над тайгой. Очерки по истории металлургического завода им. А. К. Серова. Екатеринбург, 2001. С. 65.

 
© 2008 «Этнографическое бюро»


Сайт разработан в 2008 г. компанией «СофтМажор»

Уральский федеральный университет Институт этнологии и антропологии
им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН
Films from the Far North